Начало     Часть вторая    Часть третья   Часть четвёртая

Второе ополчение

Следующая страница русской истории в принципе хорошо известна ещё со школьных времён. После получения в Нижнем Новгороде грамот из Москвы торговый человек Кузьма Минин выступил перед нижегородцами с пламенной речью. Он призвал жертвовать все возможные средства на сбор войска для похода с целью освобождения Москвы от польских захватчиков. Земляки дружно откликнулись на призыв Минина, собрали большое ополчение и пригласили для командования князя Дмитрия Пожарского. Поход состоялся, после тяжёлых боёв столицу освободили, польско-литовский гарнизон в Кремле сдался. Через несколько месяцев Земский собор избрал на царство Михаила Фёдоровича Романова, с него и началась трёхвековая царская династия. В Москве на Красной площади в 1818 году был установлен памятник героям ополчения князю Пожарскому и гражданину Минину. Вот так излагали, чётко и понятно.

Это правда, но не вся. Вроде верно, но неправильно. А что именно? Да подход неправильный, оставшийся нам в наследство от прошлых времён. Установка была такая, исключительно на решающую и движущую роль классов. Не отрицая роли классов в историческом процессе, помним, что историю вершат, всё-таки, люди. И у них есть имена, которые просто обязаны знать благодарные потомки. Вот с них и начнём...

Как попадали устные слова и послания патриарха Гермогена и братии Троице-Сергиева монастыря в Нижний Новгород и другие города? Известно, что ещё в декабре 1610 года патриарха Гермогена сумели, преодолев все препоны, посетить посланцы нижегородцев. Запомните имена этих бесстрашных людей. Сын боярский Ратман Пахомов и посадский человек Родион Мосеев!

Известно о них до обидного немного, некоторые историки даже сомневались в  принадлежности Пахомова к нижегородцам. Это не так, в 1613 году он упоминался среди нижегородских челобитчиков «беспоместных детей боярских» (РГАДА, фонд Печатной конторы, Пошлинная книга 1613 г, кн.1, №1969).

А Родион Мосеев в других документах того времени показан как «свияженин», то есть, житель волжского города Свияжска. В любом случае эти люди являлись посланцами нижегородской земли и настоящими героями, совершившими невозможное. От патриарха Гермогена они получили словесный наказ идти, собравшись с другими городами, «к Москве на литовских людей». 25 августа 1611 года Родион Мосеев принёс в Нижний Новгород грамоту от патриарха против казаков, собиравшихся признать царём «ворёнка», сына Марины Мнишек от Лжедмитрия II.

В этой грамоте было указание: писать в полки к боярам грамоту, чтобы они «уняли грабёж, корчму, блядню, и имели бы чистоту душевную и братство помышляли бы, как реклись, души свои положити за Пречистый дом и за чудотворцев и за веру, так бы и совершили … что отнюдь Маринкин сын не надобен: проклят от святого собора и от нас». Бесстрашным людям, Родиону Мосееву и Ратману Пахомову, поручалось вести устную агитацию именем патриарха: «а им бы в полках говорить бесстрашно, что проклятый отнюдь не надобе; а хотя буде постраждете, и вас в том Бог простит и разрешит в сем веке и в будущем; а в городы для грамот посылать их же, а велети им говорить моим словом. А вам всем от нас благословение и разрешение в сем веке и будущем, что стоите за веру неподвижно; а я должен за вас Бога молить». Гермоген полагал необходимым в первую очередь очиститься от грехов, пустивших за годы Смуты в обществе глубокие корни. А уж после духовного очищения освободить от иноземной скверны землю русскую.

Панской волей взят из кельи,

Аки тать в темницу брошен.

Тихо в мрачном подземелье,

Рой раздумий тяжкой ношей.

И на волю мысли рвутся,

А призывы свод пронзают:

Русь, вставай с оружьем в руце!

Храбрым небо помогает!

Град на Волге величавой

Еле слышный принял глас.

Ратоборцев привечая,

Мир поднялся в тот же час.

От напастей Русь избавил

Грозной поступью дружин.

Есть в бою дорога к славе,

Настоящий путь мужчин.

В посланиях патриарха Гермогена и братии Троице-Сергиева монастыря во главе с архимандритом Дионисием и келарем Авраамием Палицыным имелась принципиальная разница. Если патриарх считал казачьи таборы источником греха и противогосударственной силой, то в Троице полагали иначе. Архимандрит Дионисий и келарь Палицын считали необходимым встать всем вместе против общего врага, пришедшего с Запада, «латинства». В грамотах Троицы, адресуемых городам, умалчивали о той розни между казачеством и земщиной, которая сгубила первое ополчение после убийства Прокопия Ляпунова казаками. А казачье подмосковное управление Трубецкого и Заруцкого на тот момент, пусть и формально, но было, всё-таки, общеземским правительством, ведущим вооружённую борьбу с иноземными захватчиками. И в Троице вполне логично опасались нанести урон делу народного единения. Но каким-либо образом примирить взгляды патриарха Гермогена и Троицы, соединить их в единое целое, не представлялось возможным. Города должны были выбирать...

Перенесёмся в Нижний Новгород. Очевидно, что город принял сторону патриарха Гермогена. И начало народного движения началось ранее полученной 6 октября грамоты из Троицы. Историки много спорили об этом, а пламенную речь Кузьмы Минина, дошедшую до нас в нескольких вариантах, вообще переносили с места на место. Расхождения об этом событии встречаются и в наши дни. А с чего это вдруг решили, что было лишь одно выступление земского старосты перед народом? Скорее всего, их было несколько, может и много, в разное время и в разных местах. Так всегда бывало и позже, достаточно вспомнить революционный 17-го год в Петрограде: на столичных улицах и площадях череда митингов, толпы народа, охрипшие от постоянных выступлений ораторы. Вместо трибун - кузов грузового авто, стол, стул или перевёрнутая бочка. В начале семнадцатого века грузовиков, конечно же, не было, а вот телег и бочек - в избытке. И народу в Нижнем хватало.

К чему это? А вот к чему. Любая идея овладевает массами постепенно. Почва должна быть подготовлена и только после этого плоду суждено созреть. Не представляю, как можно было провести масштабное мероприятие по сбору значительных средств на содержание ополчения без массовой поддержки всего нижегородского населения. Если бы городская власть стала просто забирать у тягловых посадских людей деньги и ценности, то в ответ легко могла получить бунт с разрушительными последствиями. И сбор средств начался именно с учётом народных чаяний. Ведь не просто так сел за стол земский староста Минин и велел горожанам принести, как сказали бы позднее, «всё для фронта, всё для победы». Только небывалый подъём национального духа позволил совершить великое дело. И наверняка у земского старосты были помощники, оставшиеся для потомков безымянными.

Своё слово сказали власти города и, в первую очередь, духовенство во главе с настоятелем Печёрского монастыря архимандритом Феодосием и настоятелем Спасо-Преображенского собора, протопопом Саввой Ефимьевым. В октябре 1611 года, видимо, после получения очередной грамоты из Троице-Сергиевой лавры, они собрались на совет, «власти на воеводском дворе совет учиниша». Присутствовали дворяне, дети боярские, головы и старосты. Среди последних был и земский староста Кузьма Минин. Решили созвать в главном храме города, Спасо-Преображенском соборе, нижегородских жителей, прочитать грамоту из Троицы и звать народ на помощь Москве. Так и сделали, колокольный звон сзывал нижегородцев в соборную церковь, перед Святыми вратами которой протопоп Савва Ефимьев зачитал троицкую грамоту и говорил речь. После него выступил земский староста Кузьма Минин. Вот что написано о нём в опубликованной в №21 журнала «Московитянин» за 1854 год выдержке из хронографа 17-го столетия: «Воздвигает бо некоего христианска народа мужа от рода не неславна, помыслом мудра, его же прозванием нарицаху Косма Минин, художеством бяше прежде говядарь, сей случаю чина чреды своея, бысть начальник в то время судных дел во братии своей, рекше посадских людей в Нижнем Новгороде».

Нижегородский протопоп Савва Ефимьев во время описываемых событий по праву считался одним из главных лиц при формировании Второго народного ополчения. Его проповеди перед прихожанами главного храма города внесли значимый вклад в дело народного единства. Настоятель явился первым в Нижнем Новгороде выразителем высших слоёв городского общества и добился полного понимания между ним и тягловыми посадскими людьми. Это и предопределило дальнейший успех начатого грандиозного дела. В 1613 году протопоп Савва в числе выборных от Нижнего Новгорода принимал участие в избрании на царский престол Михаила Фёдоровича Романова. За заслуги ему с потомками было дано почётное дворовое место в Нижегородском кремле, как и Кузьме Минину. Упокоился священник в… Историки скромно называли (и до сих пор называют) приблизительную дату - около 1625 года. Могила батюшки не сохранилась, да и его имя со временем забылось. Романовские историки по непонятным причинам должного внимания его личности не уделили, а советским поднимать на щит протопопа Савву было и вовсе не с руки.

К формированию Второго народного ополчения нижегородцы подошли основательно. Они понимали, что это единственный шанс на освобождение страны от иноземцев-иноверцев, другого не представится. Начали с финансового вопроса. Нижегородцы учли опыт войн того времени, причины неудач Первого народного ополчения, факты задержки и неуплаты жалованья ратным людям и возникающие из-за этого проблемы. Своих ратников было явно недостаточно, а дружины из других городов требовалось обеспечить в полной мере. И нижегородцы особыми «приговорами» стали жертвовать на ополчение. Движение распространилось и на близлежащие города, Балахну и Гороховец. А доверили важнейшее дело земскому старосте Кузьме Минину. Он должен был сложить с себя обязанности земского старосты и, как «выборный всеми человек», целиком окунуться в денежные дела, стать «окладчиком», собирателем и хранителем крупных средств. Минин определял размер взымаемых средств, то есть «окладывал»: «...с кого что денег взять смотря по пожитком и по промыслом… иные же аще и не хотяше, скупости ради своея, но и с нужею (т.е. с понуждением, - О.В.) приносяше. Уже волю взем над ними по их приговору с божиею помощью и страх на ленивых нагоняя».

Одновременно со сбором средств приступили к формированию ополчения. В его состав вошли служивые люди не только из Нижнего Новгорода и близлежащих Понизовых городов. Лишившиеся из-за польского нашествия своих поместий смоляне, дорогобужцы и вязьмичи тоже пополнили ряды народного войска. Но главное, к формированию и командованию собираемой рати нижегородцы пригласили стольника князя Дмитрия Михайловича Пожарского, одного из видных воевод периода Смуты. Происходил он из древнего, от Рюрика, рода стародубских князей, подвергавшегося царской опале во время Опричнины и ранее. Пожарский не запятнал себя сотрудничеством с «Тушинским вором» и поляками. Да и находился Дмитрий Михайлович относительно недалеко. В ходе московских боёв Первого ополчения Пожарский получил ранения и лечился в своей суздальской вотчине Мугреево.

Нижегородцы послали в Мугреево посольство «изо всех чинов лучших людей» во главе с архимандритом Печёрского монастыря Феодосием и сыном боярским Жданом Болтиным. Предложение князь Пожарский принял, в конце октября прибыл в Нижний Новгород и сразу же включился в работу по формированию ополчения. Но не только этим ограничивалась его деятельность. Предстояло создать такую власть, которая бы заменила собой не признаваемые Нижним Новгородом московское правительство (Семибоярщину) и подмосковное (казачье). Дело это сложное, предстояло учитывать всё и вся, в том числе и пронизавшее структуры местничество. Нижегородцы нашли выход из положения. Городом и уездом ведали князь Василий Андреевич Звенигородский, дворянин Андрей Семёнович Алябьев и дьяк Василий Семёнов. А ратными делами занимался князь Дмитрий Михайлович Пожарский со стряпчим Иваном Ивановичем Биркиным и дьяком Василием Юдиным. Эти два звена одной цепи рассылали грамоты в другие города, призывая народ на борьбу. Но на грамотах… не было подписи Кузьмы Минина. «Выборный всеми человек» неустанно трудился над пополнением казны ополчения, что способствовало успешному достижению выдвинутых «гласом народным» задач. Из нижегородского движения постепенно вырастало движение общеземское.

Вести о формировании в Нижнем Новгороде Второго ополчения дошли до поляков и сильно их встревожили. Попытка заставить патриарха Гермогена повлиять на нижегородцев провалилась. Заточённый в подземелье Чудова монастыря, патриарх проклял иноверцев и благословил ополчение: «Да будет над ними милость от Бога и благословение от нашего смирения. А на изменников да излиется гнев Божий и да будут они прокляты в сем веке и в будущем». Не смогли сломить волю патриарха Гермогена ни польские паны, ни их русские прислужники. В темнице он и скончался от голода 17 февраля 1612 года. Спустя три века, 12 (25) мая 1913 года, московский патриарх Гермоген был прославлен в лике святых как священномученик.

В конце февраля 1612 года отряды ополчения выступили из Нижнего Новгорода в московский поход. Но пошли они не прямой дорогой через Владимир. Пожарский выбрал путь в полтора раза длиннее. Народное войско двинулось по правому берегу Волги вверх по течению. Вот этот маршрут: Нижний Новгород - Балахна - Тимонькино - Сицкое - Юрьевец - Решма - Кинешма - Кострома - Ярославль. А уж из Ярославля, простояв в нём четыре(!) месяца, ополчение пошло к Москве. Почти шестьсот современных километров по дуге вместо прямых четырёхсот! Про погоду в эту пору и говорить нечего. Каково?

На это был целый ряд веских причин. Первая из них - пополнение ополчения служивыми людьми и средствами на их содержание. Дело в том, что ожидаемые отряды из Казани не влились в народное войско. Это отдельная тема и рассматривать причины здесь не будем. Остановимся на том, что пришедшие в Ярославль казанцы ушли обратно, осталось лишь три десятка дворян да сотня татар. Приходившим из других городов отрядам-дружинам требовалось оружие. В Ярославле организовали производство бердышей, копий, рогатин и всевозможных доспехов. Застучали молоты в городских кузницах. И здесь огромную работу проделали ярославский земский староста Григорий Никитников и купец Надей Светишников. Казну для похода собирал Кузьма Минин. Не всегда это проходило сразу и мирно. Да, были речи, были уговоры, но доходило и до жёстких угроз. Так было, из песни слово не выкинешь.

Вторая причина - «шведский вопрос». Помним, что шведы контролировали значительную часть Русского Севера, и от них можно было ожидать чего угодно. Великий Новгород сдался шведам весьма своеобразно, сохранив свою автономию. Новгородцы рассчитывали, что на новгородский престол сядет Карл Филипп, младший сын умершего в октябре 1611 года шведского короля Карла IX. И они же выражали надежду, что в дальнейшем шведский принц будет выбран на московский престол. Кстати, одиннадцатилетний Карл Филипп приходился двоюродным дядей шестнадцатилетнему польскому королевичу Владиславу. Вот на этом как раз и можно было попытаться сыграть в дипломатию и выиграть драгоценное время.

Третья причина - казаки. Они не представляли из себя однородной вооружённой силы, известной в более поздние времена. Были пришлые черкасы, запорожцы, севрюки, донские и городовые казаки. Кроме того, в казачьих отрядах-таборах находились и недавно принятые в казачьи ряды беглые холопы, выходцы из низов русского общества и просто откровенные разбойники всех мастей. Оторванные волею обстоятельств или особенностями натуры от земли и хозяйственных промыслов, они жили одним лихим днём, а другой жизни для себя просто не представляли. Кровавый калейдоскоп: казаки воевали с царём, а потом и с поляками, в то же время безжалостно грабили (а порой и сжигали) русские города и деревни. Уничтожали русскую знать и в то же время чинили жуткое насилие над простым трудовым людом. Руководителям Второго ополчения требовалось «отделить зёрна от плевел», приняв «служивых» казаков в свои ряды, а с «воровскими» поступить в духе сурового военного времени.

И самая главная причина. Собираемому ополчению необходимо было придать вид законности, чтобы показать изуверившемуся во всём за годы Смуты русскому народу, что вот она есть, настоящая прочная власть, а не просто очередное скопище вооружённых людей. Определена цель, пополняются ряды исполнителей, обеспечивается поддержка русского духовенства и создаётся управленческий аппарат с его слаженно действующими механизмами. Все определенные задачи предстояло срочно решать, причём одновременно.

Начали с казаков. Не специально, так получилось. Чтобы воспрепятствовать действиям Второго ополчения, «казак-боярин» Иван Заруцкий выслал под Ярославль казачьи отряды атамана Андрея Просовецкого для захвата города и создания помех походу войска Пожарского. Последовал ответ. Князь Дмитрий Пожарский выслал передовые отряды ополчения под командованием Дмитрия Петровича (Лопаты) Пожарского, своего родственника, и дьяка Семейки Самсонова под Ярославль. Князь Лопата-Пожарский маршем достиг города, разгромил воровские шайки и отправил в местную тюрьму схваченных казаков, «переимаху и в тюрьму пересажаху». После этого из Нижнего Новгорода выступили основные силы ополчения. Часть ратников под командованием князя Романа Петровича («Перелыги») Пожарского отделилась и освободила город Суздаль с округой от казачьих отрядов братьев Просовецких. На этом земцы не остановились, очистив от «воров» Пошехонье, Углич, Переяславль-Залесский и другие города. Поход вдоль берегов великой русской реки, пополнение рядов и, наконец, вот он, Ярославль, в самом начале апреля 1612 года. Этому городу на Волге было суждено по факту стать русской столицей на ближайшие четыре месяца.

Первым делом было создано временное правление - «Совет всея земли», в которое вошли, кроме Пожарского и Минина, бояре Василий Петрович Морозов и Владимир Тимофеевич Долгоруков, окольничий Семён Васильевич Головин, представители известных княжеских родов, дворяне, дьяки, дети боярские и посадские тяглые люди. Всего их насчитывалось пять десятков человек. Известно об этом стало по факту подписи всех членов «Совета» на грамотах, рассылаемых по русским городам. Первая известная грамота была отправлена в Соль-Вычегодскую 7 апреля 1612 года. Подписали её 49 человек, по местничеству подпись князя Дмитрия Михайловича Пожарского стоит лишь на десятом месте: «Князь Дмитрей Пожарской руку приложил». Он же, на пятнадцатом месте: «Во выборного человека всею землею, в Козмино место Минино князь Дмитрей Пожарской руку приложил». Вот такие они были, реалии Русского царства.

Текст грамоты потрясает. Чётко и честно описаны события Смуты, причины неудач Первого ополчения, определены враждебные силы и поставлены задачи на будущее. Сказано про казачью присягу «вору Сидорке», про Марину Мнишек с сыном, про русских изменников Михаила Салтыкова и Фёдора Андронова, дана жёсткая оценка действий «казака-боярина» Ивана Заруцкого («заводчик злу»). Сказано о помощи городов ополчению, о пополнении казны (« чтоб вам промежь себя обложить, что кому с себя дать на подмогу ратным людям»). И… ни слова о необходимости быстрейшего освобождения «царствующего града Москвы»! Удивительно, но это так. Не Москву, превращённую в пепелище, нужно было освобождать, а очищать всю русскую землю!

В Ярославле начали работать созданные органы управления - приказы: Разрядный во главе с дьяком Михаилом Даниловым, Поместный приказ во главе с Герасимом Мартемьяновым и Фёдором Лихачёвым, Посольский во главе с Саввой Романчуковым. Дворцовым, или Большим приказом, ведали дьяки Никифор Емельянов и Патрикей Насонов, Монастырским приказом ведал дьяк Тимофей Витовтов. Четями (четвертными приказами) ведал дьяк Василий Юдин. Судейские дела рассматривались в Судном приказе. Фамилию его руководителя я пока не нашёл, да и фамилии других дьяков многие читатели наверняка слышат впервые.

Не сообщали об этом в школьных учебниках, да и большинство профессионалов-историков недостаточно освещало этот вопрос, уделяя основное внимание описанию боевых действий ополчения. Жаль, потомки должны знать имена людей, стоявших у истоков российской государственности. Началась чеканка русских денег на устроенном в городе денежном дворе. Но на серебряных копейках-«чешуйках», помимо всадника с копьём (отсюда и название - «копейка»), требовалось отразить имя русского царя. Копейщик выбивался на реверсе монеты, а имя царя - на аверсе. И чьё имя чеканить? Царь Василий Шуйский лишился трона, пострижен в монашество, да к тому же страдал в польском плену. На московском и на новгородском (на последнем очень недолго) денежных дворах с 1610 года, волей поляков и Семибоярщины, совершенно незаконно чеканили монеты с именем так и не принявшего православную веру и даже не прибывшего в Москву польского королевича Владислава («Владислав Жигимонтович»). Как же поступить? Какое имя несуществующего в тот момент на Руси царя обязательно должно быть на монетах? Требовалось найти то, чего не было в природе.

У меня на ладони серебряная копейка-«чешуйка» Второго народного ополчения: № КГ- 303 по каталогу Клещинова-Гришина, сохранность ХF по шкале Шелдона, редкость - 7. Чеканили в Ярославле, на это указывают буквы С/ЯР под изображением конного копейщика. Именно такими копейками и расплачивались с ратными людьми. Монета достаточно редкая, сейчас её стоимость… да не в этом дело. Маленький кусочек серебра, частичка Смутного времени, четыре века назад проделал полный опасностей путь из Ярославля в Москву. Им заплатили за ратный труд одному из защитников нашей Родины. На реверсе чешуйки конный копейщик, а на аверсе имя русского царя ...Фёдора Иоанновича, сына Ивана Грозного. Последнего законного царя из рода Рюриковичей, после смерти которого и наступили на Руси Смутные времена. Думается, что руководители Второго ополчения поступили верно, выбрав именно это имя. А до выбора Земским собором нового государя было ещё очень далеко.

 «Шведский вопрос» разрешили так, что вполне логично занести этот эпизод как образец в учебники для будущих отечественных дипломатов. Но расписывать все дипломатические тонкости обычным людям долго, да, может, и ни к чему. Пусть их лучше изучают будущие дипломаты, используя затем полученные знания на благо Родины. И поэтому, буквально парой строк скажем, что из Ярославля сразу же был послан гонец в Новгород с вестью о скором прибытии ярославского посольства. И оно действительно отправилось из Ярославля в конце апреля, в составе полутора десятков выборных представителей во главе со Степаном Лазаревичем Татищевым, имевшим дипломатический опыт. Помимо дворян в состав посольства входил и один посадский представитель, свита посольства насчитывала сорок четыре человека. Кстати, Степан Лазаревич Татищев приходился родным прадедом нашему знаменитому историку («отцу русской истории») и государственному деятелю Василию Никитичу Татищеву.

В Новгород от «Совета всей земли» прислали грамоты новгородскому митрополиту Исидору, воеводе Ивану Ивановичу Большому Одоевскому и шведскому наместнику Якобу Делагарди, «Якову Пунтусовичу», фактическому хозяину Новгорода. Многие историки описывали их содержание и делали выводы на основании «Нового летописца», а русский историк Герман Андреевич Замятин в первые годы двадцатого века ознакомился с текстом самих грамот, хранившихся в Стокгольмском государственном архиве. Открылось много интересного. Оказывается, что в апреле 1612 года в Ярославле ничего не знали о смерти в Нючёпингском замке шведского короля Карла IX 30 октября 1611 года. Пять с лишним месяцев! В наше время развития массовых коммуникаций это кажется просто невероятным.

Второе: из текста грамот следует, что Первое земское ополчение Ляпунова в 1611 году уже пыталось заключить договор со шведами и принять на русский престол шведского королевича (в противовес польскому Владиславу). И, самое главное, в тексте грамоты Якобу Делагарди нет ни слова о призвании на русский престол шведского королевича. Герман Андреевич Замятин и в своих последующих изысканиях не стал слепо полагаться на летописные сведения, в частности, на «Новый летописец», отдавая предпочтение документам. Он справедливо полагал, что в летописи возможны позднейшие искажения, связанные с личностью писавших и сложившейся к тому времени политической обстановкой. Да и сама личность автора «Нового летописца» так и осталась невыясненной. А документы, грамоты и отписки на них, писались как раз в текущий момент и являлись свидетелями происходивших событий.

Перед посольством Татищева стояла задача - разобраться с настроениями в Новгороде и оценить возможные действия шведской стороны. Известна категоричная оценка Степана Лазаревича, 1 июня 1612 года вернувшегося из Новгорода: «Отнюдь в Нове городе добра нечего ждати». Но это оценка изложена в «Новом летописце». А вот что писал князь Дмитрий Пожарский в грамоте, адресованной в Тобольск 10 июня 1612 года: «Татищев с товарищи сказали, что в Новгороде от Немецких людей (от шведов,- О.В.) никакой порухи и православным христианам разорения никакого нет, а живут по‑прежнему, без всякой скорби» (СГГД, 1819 год, Т2, №282). Лично я больше доверяю грамоте, написанной «по горячим следам».

Очевидно, что явной шведской агрессии в ближайшее время не предвиделось, но некая неопределённость имела место. Исходя из этого, была принята тактика затягивания решения вопроса. Соглашались на шведского королевича Карла Филиппа, но событий не торопили. Ярославцы дождались посольства из Новгорода во главе с Фёдором Тимофеевичем Оболенским и игуменом новгородского Вяжицкого монастыря Геннадием, потом в августе отправили своё, уже второе посольство. Возглавили его Перфирий Иванович Секерин, Фёдор Кондратьевич Шишкин и подъячий Девятый Русинов. И тянули времечко, сколь возможно, указывая на необходимость принятия шведским королевичем православия и обязательного прибытия его в Новгород. А королевичу Карлу Филиппу всего-то одиннадцать годочков от роду! Кто же его отпустит в мятущуюся Россию? Шли дни, недели, месяцы. «Совет всея земли» тактично, но убедительно говорил о сроках прибытия шведского царственного отпрыска. А потом шведский претендент на русский престол и вовсе не потребовался...

Не полагаясь на одну лишь дипломатию, князь Дмитрий  Пожарский принимал энергичные меры по укреплению северных рубежей от тех же шведов, определив наиболее важные стратегические пункты. Это города Тихвин, Каргополь и Белоозеро, крепости которых находились в плачевном состоянии. Пожарский действовал быстро и жёстко. Он приказал «вкинуть в тюрьму на месяц» тех белозерцев, которые попытались уклониться от участия в крепостных работах. Это на первый раз, в случае повторного уклонения обещал скоренько повесить. Подействовало, крепости восстановили в кратчайшие сроки.

Силы Второго ополчения крепли, усиливалось его влияние в Поморских и Понизовых городах. Целый ряд казачьих атаманов перешёл со своими отрядами под знамёна Пожарского. Все они были хорошо встречены и обеспечены («жалованье земское довольное»). Конечно, не обходилось без непонимания, разногласий и даже прямых раздоров, но все эти возникающие проблемы вождям ополчения удавалось разрешать достаточно эффективно.

Тем временем обстановка в подмосковных казачьих таборах оставляла желать лучшего. Служивые люди в подавляющем большинстве давно покинули ряды разваливающегося Первого ополчения, последние из них после скандальной присяги Лжедмитрию-Сидорке. Часть казаков начала переходить к Пожарскому, а некоторые и вовсе разбрелись кто куда. Иные буйные головушки впоследствии оказались даже в шведской армии, причём, немалым числом. Да, казачьи отряды укрепились в своих лагерях, зарылись в землю, блокировали польско-литовский гарнизон и вели планомерную осаду. Но сил для решительного штурма явно не хватало.

И что дальше? Всё это не могло не тревожить «тушинских бояр» Трубецкого и Заруцкого. Если первый из них на что-то ещё надеялся и полагался на поддержку дворян и старцев Троицы, то Заруцкий на свой счёт не обманывался. Тем не менее, руководители Первого ополчения отправили грамоту руководителям Второго ополчения. 6 июня 1612 года в Ярославль её привёз дворянин Чеглоков и четыре казачьих атамана. Трубецкой и Заруцкий сообщали о низложении Лжедмитрия III, клятвенно обещали впредь не затевать «воровства», отрекались от Марины Мнишек с сыном и призывали объединиться в единую воинскую силу для борьбы с польско-литовской угрозой: «Мы все целовали крест, чтобы всем православным христианам быть в единомыслии и чтобы вы шли к Москве без опасения». Если бы этому было можно верить...

Ярославский «Совет» после непростого, а временами и бурного, обсуждения подтвердил свой курс на разрыв с Заруцким и разослал об этом грамоты в подконтрольные города. В них Заруцкий обвинялся, кроме уже известных деяний, в присвоении войсковой казны и в личном беззастенчивом обогащении. Видимо, об этом сообщали переходившие на сторону Второго ополчения казаки. Остаётся лишь добавить, что между Иваном Заруцким и князем Дмитрием Трубецким сложились непростые отношения, и любая искра могла привести к полному разрыву.

 «Казак-боярин» решился на отчаянный шаг. Он подослал в Ярославль двух казаков, Стеньку и Обрезка, с целью убить Дмитрия Пожарского. Покушение состоялось, но не удалось. От схваченных и всплыло имя, как бы сейчас сказали, «заказчика». Казнить Стеньку и Обрезка Пожарский не позволил, решив использовать их для дальнейшего обличения злодейства Заруцкого. А у того ещё за это время проблем прибавилось. Дело в том, что на сторону подмосковных таборов перебежал польский ротмистр Павел (Бальцер) Хмелевский. Он-то и сообщил князю Дмитрию Трубецкому о том, что гетман великий литовский Ян Кароль Ходкевич писал Заруцкому письмо, склоняя к измене. И даже назвал посредника, некоего Бориславского, тоже перебежчика. Того схватили и быстро запытали до смерти. Ротмистр Хмелевский, предвидя и свою грядущую незавидную участь, бежал в Ярославль к Пожарскому. Позднее он принял православие и деятельное участие в боях за освобождение Москвы. А для Ивана Заруцкого на этот раз всё вроде как обошлось, но слухи и толки поползли по казачьему лагерю, умножая число его противников.

Старцы Троице-Сергиевой лавры торопили вождей ополчения с походом на Москву. В конце июня в Ярославль прибыл Авраамий Палицын. Красноречиво и даже с мольбой в голосе он убеждал Пожарского и Минина выступить к столице. Но выход состоялся позднее, не по словам и желанию келаря, а по сложившимся обстоятельствам. Дело в том, что возникли сложности с росписью («разряжением») полков ополчения. Съехавшиеся в Ярославль представители знатных фамилий не спешили занять предлагаемые начальственные должности. Они стали местничать, долго и нудно выясняя соответствие каждой должности древности своего рода и воинских заслуг давно ушедших в мир иной предков. И конца-краю этому не было видно. Конечно, заседать в «Совете всей земли», отправляя грамоты в города, было удобнее и безопаснее.

Вспоминается «бородатый» анекдот про пожарного: «Как дела? - Нормально. Зарплата, паёк, отпуск, обмундирование. Но как подумаю про пожар, то хоть увольняйся». Рассчитывать на таких «отцов-командиров» не приходилось. В подобных случаях русские цари указывали «быть без мест», грозя несогласным опалой. А что мог сделать Пожарский, по чину всего лишь стольник? Он решил лично возглавить поход. Узнав об этом, знатные дворяне один за другим стали покидать ряды Второго ополчения. Некоторые просили для себя воеводские должности в дальних городах, а другие просто уезжали в свои вотчины. С Пожарским остались лишь его родственники Пожарские и несколько воевод. Известны их имена: Василий Иванович Туренин, Фёдор Васильевич Левашов, Михаил Самсонович Дмитриев и Иван Андреевич Большой Хованский (его младший брат Никита был женат на сестре Дмитрия Пожарского).

Олег Волков

(продолжение следует)

• «Победу тоже нужно защищать!»
• Сатирические стихи от Олега Волкова
• "Пронзительные строки последнего письма"
• Ополченец из Однолук (о генерал-майоре Дмитрии Белевцеве)
• «Cредь шумного бала» (как полковник Соковнин себе жену нашёл)
• Прасковья Архангельская из города Болхова
• Александр Анохин из Болхова на фото начала XX века
• Николай Куркин: история одного поиска
• Одеяло (семейная история от Олега Волкова)
• «В огне сражений русские бригады…»