У меня в руках, волею судьбы, оказалась одна чрезвычайно любопытная тетрадь, вернее, копия её, сделанная по моей просьбе Вадимом Ткаченко, моим новым знакомым, живущим в городе Киеве. Корни родительские, по материнской линии,  у Вадима Михайловича – наши, орловские. И хоть родился он сам на Украине, но давно и упорно пытается выяснить всё, что имеет отношение к его родословной. Несколько раз приезжал Вадим в деревню Кадинку Покровского района, где до недавних пор жил  его родной дядя, посещал окрестные деревни, в которых когда-то обитали его предки, вёл поиски  в Орловском Государственном архиве. Многое киевлянину уже удалось сделать, но многое ему ещё и предстоит.

При нашей электронной переписке выяснилось, что у одного из родственников Вадима Ткаченко сохранилась рукописная тетрадь, в которой оставил свои воспоминания Никита Егорович Старых  - наш земляк из Малоархангельского уезда.

Никита Егорович Старых

Когда я стал разбирать присланные  мне отсканированные тетрадные листки, то понял, несмотря на возникшие трудности, уникальность оказавшегося в моих руках документа.

150 страниц воспоминаний, написанных   мелким, чрезвычайно неразборчивым почерком, сплошным текстом, без каких-либо знаков препинания, без абзацев и заглавных букв, не литературным языком, а разговорной речью уроженца Орловского края  первой половины XX века, содержали историю жизни одного человека, которому довелось принять участие во многих важнейших событиях прошлого столетия.  Правда, если бы я сам   не был уроженцем той же деревенской Орловщины (хоть и другой её части), то наверняка не разобрал бы отдельные слова и выражения автора – но зато какой колорит они придали всему повествованию!

И теперь, прежде чем читатель познакомится с отрывком из воспоминаний Никиты Егоровича Старых,  коротко пройдусь по его биографии (все сведения почёрпнуты мною, конечно, из его сочинения – А.П.)

Итак, родился Никита Старых 8 сентября (по новому стилю – 21 – А.П.) 1895 года в деревне Лимовое Троицкой волости Малоархангельского уезда (сейчас это территория Верховского района – А.П)  в бедной крестьянской семье. Его отец умер, когда Никите шёл шестой год. Мать вышла замуж во второй раз и на некоторое  время как будто забыла о сыне, которого оставила жить  у родственников.  Потом отношения сына  с матерью наладились, Никита к ней возвратился и  стал жить и работать  в семье отчима,  мечтая  о самостоятельности.

Мать, после долгих уговоров, отпустила сына в 1912 году к дальнему родственнику в Ростов. Там, трудясь в мастерской по пошиву ковров, скатертей, салфеток, наволочек и постепенно осваивая навыки интересной для него профессии, Никита Старых прожил до середины 1914 года, не подозревая, что жизнь его вскоре круто изменится.

Но об этом пусть теперь расскажет сам Никита Егорович. Перед тобой, читатель, отрывок из его воспоминаний, посвящённых I Мировой войне и  отредактированных мною, поскольку обычному читателю трудно было бы читать текст в оригинальном виде. До настоящего времени я не встречал такого рода материалов о I Мировой войне, написанных нашими земляками.

Призыв

«1914 год. 22 июня началась всеобщая мобилизация. Василия тоже забрали. Я остался за мастера. В 1915 году, в конце июля, я получил письмо от дяди из деревни. Он пишет мне: «Приезжай скорей, тебя ищут на войну». Мой паспорт был у хозяина, я даже не знал, сколько мне лет. Я даже не думал, что меня возьмут на войну.

Я приехал на родину, пошёл в волость. Старшина на меня крикнул: «Ты что пришёл, под конвоем?» Я говорю: «Нет, сам пришёл». Тогда он смягчился и говорит: «Нате Вам записку, три дня отгуляете, а потом езжайте в Малоархангельск, до воинского начальника».

Я пришёл до матери и говорю ей: «Как мне добраться,  до Малоархангельска 70 км?» Она пошла до свекровнего брата, он учил своих детей там, в школе реалистов. Вот он везёт дочку туда, он взял меня подвезти туда.

Так я пришёл к воинскому начальнику: «Вот так и я-то». Отстающих, как я, нас больше 60 человек. Нас отправили в город Тамбов. Там я мало побыл. Нас, 60 человек, отправили в Москву, дом Курнаков. Там формировали шоферов бронемашин. Там нужно было 100 человек, а нас туда пригнали 500 человек. Тогда они отобрали 100 человек, остальных отправили на Ходынку.

Там – огромное поле, много войск. Вот я попадаю в 81 запасной батальон. Там нас обучали до октября. Перед отправлением  на фронт нас перевели в Москву, на улицу Мясницкая. Там были казармы. Вот тут нас обмундировали с головы до ног во всё новое, сводили в баню. Утром приходит поп. Нас выстроили принимать присягу. Поп служит молебен, а мы сложили перст три пальца, в гору руку держали. И вот так мы приняли присягу.

Путь на фронт. Первые военные испытания

На второй день нас повели на Белорусский вокзал. И вот мы поехали на фронт, на Минск, на станцию Дрисса (это Латвия). Мы приехали ночью. Там были казармы, мы там переночевали. Утром нас повели через реку Западная Двина, на ней был мост деревянный, широкий. Мы перешли через Двину, пошли на Опсу. Шли весь день. С утра погода была хорошая, а уже на заходе солнца лил дождик. Мы так измокли, у нас всё было мокрое. Идти было тяжело. Стало темно – мы шли. Сзади большая часть отстала, не знаем, куда идти.

Дождик перестал, мы зашли в лес, набрали сушняку, разожгли костры, стали сушиться. И вдруг наскочили казаки донские, как начали на нас кричать: «Что вы делаете? Тут фронт, немцы увидят костры, и они побьют и вас, и нас, тушите скорей!»

Ракеты кругом освещают. Нас вывели на дорогу. Уже рассвело. Привели нас в штаб дивизии №30. Из штаба нас повели в штаб полка – 120 Серпуховской. Я попал в 12 роту. Полк был разбитый, только кончились бои. Стали укреплять первую линию. Нас водили каждую ночь укреплять первую линию: кто окопы копал, кто лес рубил, брёвна носили для землянок и блиндажей, кто рогатки обматывал колючей проволокой.

Каждую ночь мы ходили на эти работы, а в конце ноября нас привели в лес, в батальонный резерв. И вот штаб дивизии дал указание, что кто приведёт немца-языка, тот получит третьей степени крест и месяц отпуску. Вот наш ротный командир задумал крест получить, пришёл в роту и хотел взять всю роту с собой. Но командир батальона запретил ему всю роту брать: «Бери добровольцев».

Добровольцев изъявились только 8 человек, и с ними пошли три разведчика полковые. Один был герой – все 4 креста и 4 медали, и вот он хотел пятый крест заслужить. И вот они пошли и с таком пришли. Немцы так их степанули, что герой этот там остался. Его на вторую ночь его товарищи мёртвого принесли. А ротный наш пришёл без шапки. Вот как языка надо брать. Потом нас, роту нашу, поставили на передовую. Ротного от нас забрали куда-то. Фамилия его была – Никулин.

С нами остался его заместитель, Соколов. Он как залез в землянку, так за всю зиму и не вылезал из неё. Он даже не знал, где передовая и заставу не видел, где она. Мы на этом участке просидели всю зиму, только к Пасхе нас сменили. Этот участок был правей озера Дрисвяты. Небольшое расстояние от озера – это местность Курлендее. Там много лесов, озёр.

Как я чуть не замёрз

Дело было под Николу, в декабре. В ночь нас поставили в секрет, три человека. Погода была холодная, снег валил сверху и позёмка, ветер сильный, аж визжит. Нас было трое – Орлов, я и Тульский. Орлову дали полушубок и валенки, а мы с Тульским были в шинелках и в сапогах. Нас мороз чуть не заморозил. Тульский – он спать, его Орлов будит. А меня так жмёт мороз, руки, ноги сковало. Я хотел бежать, но Орлов меня остановил: «Ведь в секрете сидишь». Окоп мелкий, только сидишь, размяться нельзя – сидишь под проволочным заграждением со своей стороны.

В это время караульный начальник заснул, и мы просидели долго. Потом смена пришла. Я стал ругать разводящего. Нас принесли на плечах. Санитары разрезали сапоги, портянки у нас уже белые, в снегу. Пальцы белые санитары стали нам растирать спиртом. Они у нас с пару так взялись, что мы криком кричали. Но нас никуда не отправили, мы в землянках отвалялись дней десять, а потом опять пошли по караулам.

У нас в роте всего было 80 человек. Мы выставляли заставу и передовую и секреты на прорывах. Смена – всегда ночью. Дежурили по суткам.

Как нас вши ели.

У озера Дрисвяты

Как нас вши ели, так развелись, что шинель, особо в воротнике да в шапке, в отворотке ушей. Было, в голове струпы вши разъедали. Мы их не били, а ладонями растирали. Руки все в крови. Некоторые руки не мыли, так и кушали. Ведь шесть месяцев бессменно сидели, день и ночь одемши-обумши: не разрешалось раздеваться, всегда начеку. В бане ни разу не были. Мы разжигали костры и давай жарить вшей, и всё, до основания, прожигали. У  шинелей воротники все сгорели, теплые штаны и фуфайки, и шапки на затылку, и сапоги – всё прогорело.

Потом мы стояли на озере Дрисвяты. Там стояла 4-ая дивизия, мы её сменили. Они нам не сказали, что они с немцами договорились, чтобы не стреляли друг в друга, когда воду берут в озере. Мы заступили, они ушли. Озеро это большое. К нему принадлежат Белоруссия, Латвия, Литва, и где мы стояли, шириной оно метров 300. На обеих сторонах лес густой и бугроватый.

И вот утром немец берёт воду в озере. Набрал в котелки и идёт, а наши ребята говорят: «Во, юз какой, как смело идёт, как дома». Один парень взял да выстрелил в него. Он упал, лежит на берегу. Немцы хотят его взять, а ребята открыли огонь. Он пролежал до ночи. Ночью они его взяли, а утром как открыли огонь из орудий и миномётов – вот дали нам перцу за этого немца. А наша батарея ни одного снаряда не дала по немцам. Блиндажи нам все побили, человек 20 улобанили.

Я пробыл год на этом фронте и повидал много всего. Потом нас сняли, в апреле 1916 года, на Пасху, и нас привели километров за 40, местечко Боровки  – Латвия. Там у них была кирха, богомольная церковь. С нас обгорелое сняли, дали летнее обмундирование. В бане обмыли нас и в эту кирху сводили нас – Богу молиться. Там мы пробыли до 1 мая. Про фронт забыли, на занятьях нам надоело.

Двинск. Генерал Скоропадский.

Озеро Брегент. Портрет императора Вильгельма

С 1 мая мы опять пощли на фронт. Пришли мы в лес, там был дом и конюшня, и озеро Брегент – это баринова фамилия. В полковой  резерв стали. Тут хотели прорыв сделать у немцев. Это 15 мая 1916 года.

Хотели сделать наступление, и вот в это время к нам пообещался приехать командующий 5 Армией (мы к ней принадлежали) – это был генерал Скоропадский. Мы собрались в одной балочке, два полка – наш, Серпуховской, и полк Шуйский. Утром солнце взошло, смотрим: из города Двинска едут генерал впереди и казаки донские, сотня, за ним.

Павел Скоропадский.

Подъехал он к нам, стал на горке, поздоровался с нами. В это время два полка музыки как вдарили  марш играть, а немцы услыхали (день был тихий, солнечный), как открыли огонь из батарей! Но благодаря они цель взяли неправильно, левее нас около километра, ох как наш генерал как крикнет: «Разойтись!». И сами с казаками как вдарили назад в Двинск, только пыль по дороге за ними столбом понеслась. Мы бежать,  свои землянки были у нас в лесу. А немцы бьют  и бьют, до самого вечера била артиллерия, и всю эту балку вспахали – сколько он снарядов уложил, всё – в пустое. Где он столько снарядов берёт – просто ума не дашь. Если бы они все попадали в людей, то нас там бы ни одного человека не было.

В мае месяце нашу роту поставили на передовую – озеро Брегент. Это озеро – как сапог с носком. Немцы стояли в начале озера, остальное было в наших руках. Но немцам она вся была на виду. Они её обстреливали. С правой стороны было ровное поле, за перевалом там стояла 7 рота. Во время зимы на этом участке наши делали подкоп под немецкую линию окопов – хотели взорвать первую линию. Взорвали её, но неудачно: воронка оказалась на ничьей, и немцы её захватили и за одну ночь укрепились.

И весной наши задумали её отбить. Назначили день наступления, и немцам кто-то сообщил. За день наступления они бьют по нашей роте. Весь день била артиллерия, то шрапнель, а то снаряды. Часть попали в озеро и много рыбы набили. Но нам её взять нельзя: немцам всё видно.

Перед вечером немцы перестали бить. Взводный говорит мне: «Старых, как потемнеет, на вот записку, вдвоём с парнем идите в связь – за озером там стоит батальон. Скажешь, что завтра утром 7 рота пойдет в наступление, чтобы они были начеку».

Стемнело, мы пошли около озера, по ходу сообщения. Вышли прямо на целину, вроде, болото. Кто немцам сказал, что мы идём в связь?  Вдруг быстро выстрел, прямо по нас тяжёлый снаряд. Упал – не разорвался, второй снаряд тоже не разорвался и третий тоже. Мы вбежали на горку в лес. Тут стоит командир батальона, и четвёртый снаряд как ухнет. Комбат  говорит: «Давайте в землянку». Я ему подал записку. Он говорит: «Хорошо, сидите, не ходите, а то он вас побьёт».

Мы просидели до 5 часов, и стало вечереть – мы пошли обратно. Только к роте подходим, и в роте 7 пошёл бой – часа три там бились. Потом нам передали, что воронка отбита.

В июне месяце нас сняли – перевели в резерв под Двинск. Там мы расположились в палатках в лесу.

Рота наша опять стоит на передней линии. Это было – шла железная дорога из Двинска на Варшаву. Я пришёл в роту, опять пошёл по нарядам. Линия такая была. Немцы стояли на горке, им было далеко видно, а у нас – ровное поле. Длинные ходы сообщения были глубокие, а потом овраг – тут были землянки, а потом лужок небольшой и вроде маленькая речушка.

Первая линия и заставы были близкие до немцев, и вот однажды фельдфебель наш на белом полотну нарисовал, т.е. покритиковал немецкого царя Вильгельма – кайзера. Он нарисовал его – едет он на ящике верхом, как у кота усы взъерошены, глаза, как у зверя, каска со шпилем, а на ноге – деревянный протез, лицо - перевязанное платком. Плачет и едет – вот в таком виде он принёс царя ихнего и говорит: «Ребята, идёмте со мной, вот этот плакат поставим к им, к ихним окопам». Ну и поставили ночью, немцы не видали.

Утром смотрим, плакат стоит. На второй день – плаката нету, сняли немцы.

Карикатура на императора Вильгельма.Наполеон. Открытка. Первая Мировая война. Изд. Хмелевского.

Только позавтракали, как открыли огонь по нашим окопам из миномётов. Били-били весь день по нас, вот это дали нам ума, как царя критиковать. Они за своего царя Вильгельма в огонь и воду шли. У нас в этот день выбили 20 человек. Вот какие немцы.

Как Россия Румынии помогала

Потом нас осенью 1916 года повезли в Румынию, на помощь. По дороге мы ехали долго. Приехали к реке Прут, перешли мы границу и шли мы целый день. И поздно ночью мы пришли в город Яссы, в Румынию. Переночевали в кинотеатре, ночевали прямо в стульях сидя.  Утром нас посадили в вагоны-телятники, повезли на город Браилов.

Потом нас привели к реке Дунай, в порт, и посадили нас в баржи и в пароход и повезли вниз, к морю. На той стороне Добруджа, она проходит между Дунаем и Чёрным морем, как полуостров. Вот мы пошли на Констанцу. Там её заняли немцы с болгарами – это военный порт румынский на Чёрном море. Мы пощли туда пешки. Сколько дней – неизвестно. Мы так устали – до Констанцы мы не дошли. Два дня собирались наступать и потом нас снимают и везут в Бухарест – столица румынская.

Там немцы наступать приехали к Бухаресту. Два дня мы отдохнули, а потом пошли с музыкой через Бухарест. Весь день мы шли через Бухарест, нам цветы румыны кидают. Перед заходом солнца мы вышли из Бухареста. Идём по шоссейной дороге, ночью мы свернули на просёлочную. В какую-то деревню мы пришли, легли на огороде, в соломе. Ночью пошла артиллерийская стрельба, мы вскочили.

Командир полка кричит: «Полк, ко мне!» Мы собрались на высоте и пошли за деревню, стрельба прекратилась. Впереди лес, пошла разведка, доложила, что там нет никого. Подходим к лесу, тут за лесом река и мост железной дороги. На мосту с нашей стороны воронка пробита. На мосту наложили доски и стали переходить. Перешла наша рота на тот берег. Шли мы берегом, цепочкой. Потом – овраг, мы вышли к деревенскому огороду. Впереди – деревня. Мы идём цепью, ротный – сзади нас. Он командует:  «Ложитесь, пошли, разведка». Они говорят, что в деревне нет никого. Деревню мы заняли без боя.

Вечером расставили караулы. Наш взвод стоял в заставе. Ночью я заснул. Слышу, взводный меня будит: «Вставай, Старых, мы отступаем». А меня ребята и не разбудили.

Мы все отступали. Идём и идём – немцы за нами. Идём всё без боя. Шли мы на Плоешти, сколько дней мы шли – не помню. За Плоештами через два дня ночью наша рота расположилась на огороде в какой-то деревне.

Последний бой

Утром немцы открыли огонь из артиллерии. Били они по нас до половины дня, а наши орудия ни одного снаряда не выпустили, как будто у нас нету орудий. Перестали немецкие орудия бить – пошла ихняя пехота в атаку.

Немцы, они стреляют бесцельно, бьют веером. Меня увидал взводный: «Старых, иди сюда». Я пошёл с ним, подходим к крайней хате. Стоят, из-за угла хаты смотрят ротный и фельдфебель. Подводит меня наш взводный. Он мне говорит: «Бежи!» За хатой прямо голая степь. Я выбежал из-за угла хаты, бегу со всех сил, а пули роем летят. Нет нигде никого. Смотрю, какая-то яма, вроде погреба, вырыта, а в ней – наши два отделенных карабкаются. Я пробежал мимо их. Это был один Родионов, а другой – Карапниченко. Я бежу дальше.

И прямо передо мной – яма снарядная, глубокая. Я  прямо прыгнул в неё, сам еле дышу. Смотрю самого себя – не попали? Шинель подолы – прострелены, сапоги голенища тоже прорваны, но тело нигде не зацепило. Выглянул из ямы – впереди меня – не разберёшь: от взрывов снарядов туман, порохом воняет. Глянул влево – недалеко от меня двое убитых наших лежат – башкиры, молодые ребята. Они были из Оренбурга, Орского уезда.

Смотрю, подбегает к моей яме парень Воронков, из Рязани, Ряжского уезда. Он не прыгнул ко мне в яму, а сел на краю ямы, и пуля ему – прямо в живот. Но у него на животе висели подсумки с патронами, а подсумки у нас были брезентовые, а не как тряпки. Вот пуля попала в подсумок, и там были патроны. И подсумок загорелся.

Я ему кричу: «Бросай подсумки, а то патроны будут рваться». Он всё это бросил и прыгнул ко мне в яму. Мы с ним ни слова не сказали, и тут прямо возле ямы немцы появились и стали треножку для пулемёта ставить. Их было человек 15, немцев.

Воронков поднял руки и побежал к ним в тыл, а я встал и стою. А немец пожилой наставил винтовку со штыком на меня, а офицер ихний его отпихнул и мне говорит: «Век, век». У меня на груди висит патронташ с патронами и подсумки с патронами на животе. Я понял, чтобы я их сбросил. Я их сбросил. И он мне рукой махнул – иди туда, до их,  в тыл.

Я пошёл, как пьяный, и думаю, хоть бы мне в затылок свой застрелил бы: я так не хотел идти в плен…»

Плен. Лагерь для военнопленных

 «…Нас привели в деревню в румынскую, закрыли нас в церкви. Два дня нас держали, не выпускали, есть ничего не давали. На третий день пришёл поп румынский. Вот он как вздохнул воздухом, а вонь ему как завоняла. Он закричал: «Ой, Русь, ой, Русь!», а ребята говорят, что Русь немцы нас не выпускают оправляться. Он ушёл, видать, сказал немецкому начальству. Нас выпустили из церкви и повели под конвоем в город.

В город мы пришли вечером, это был город Бузэу. Тут был большой лагерь какой-то-стояла румынская военная часть. Тут казармы, сарай, конюшня и даже двухэтажный дом для начальства. По всей площади много навозу было. Вот сюда нас согнали. Кругом проволокой в три ряда обгородили. Нас тут было 15 тысяч.

Немцы над нами издевались, как над дикарями. Десять дней нам кушать не давали – это, по-ихнему, карантин, надо выдержать. Мне повезло, наша казарма стояла близко до комендатуры. Нас всегда выгоняли на работу. И вот на работе мы можем что-нибудь достать съестного – кукурузу, ещё что-нибудь. Один раз мы на вокзале бочки выкатывали наружу, и в одной бочке был рассол. Я попялся в рассол, а там оказалась рыбина, килограмм  пять, вдоль разрезана. Я раздел шинель, мне ребята во всю спину налепили и проволокой обмотали. Так я с ней проработал до самого вечера, а вечером я пришёл в казарму.

Со мной были, дружили два парня, с Смоленска. И вот мы давай её варить. Три дня мы её ели, ведь всех 15 тысяч на работу не возьмут, а кушать им не дают. Они, несчастные, копаются в мусоре, там гнилая кукуруза в навозе. Копаются, как куры, и тут же едят немытую. И как пошла их холера косить, людей. Кто в бараке валяется, кто в мусоре.

Поделались одни скелеты. И немцев холера не обошла тоже, вся команда и комендант поиздыхали. И хотели весь лагерь облить керосином и зажечь. Им кто-то запретил. И нас, 90 человек было здоровых, в том числе и я, нас в отдельный барак поселили. Кругом проволокой оплели, через проволоку нам давали кушать.

Потом заявился новый комендант, это офицер одноглазый. Он хорошо по-русски говорил. Он нам говорил, что он учился в Ленинграде, т.е. в Петербурге. И вот он нас взял, повёл в баню. Там мы разделись, бельё повешали на шесты в кладовой, и нас закрыли в бане голяком. Воды не было. Мы спали кто как – кто на полу, а кто на скамейках. Утром нас разбудили и говорят, берите своё бельё. Мы открыли кладовую, а нам газ как в нос и в рот вдарил.

Мы чхаем и кашляем беспрерывно, и у нас из носа кровь чхается. Мы выбросили на двор своё бельё с шестами, там мы перестали чихать. Вшей газ всех подушил, как трепанули бельё – они сыпятся,  одна  шелуха.

После бани нам дают  тачки железные – возить мертвяков в яму. За лагерем был лес дубовый, там выкопанные канавы большие. Вот туда мы их возили. Они были одни скелеты. Кладём по одному в тачку, ведь и мы тоже бессильные, три человека тачку везём: один впереди проволокой зацепляет и тянет, а двое за ручки сзади. Вот так мы их хоронили. Их там закопано 10000, а 5000 нас осталось… Вот так некоторые говорили: «Я шёл в плен, попал, жив буду». Нет, в плену смерть тоже сзади тебя ходит. Некоторых отходили, чуть живеньких возили в баню, так они отощали.

Немцев тоже рядом похоронили, почти всю команду и коменданта. Потом все казармы, конюшню обливали карболовкой. Несколько дней простоят – после смывали водой, потом – белой известью»….

Послесловие.

А потом были в судьбе Никиты Старых ещё три лагеря, побег из плена, долгие скитания по оккупированной немцами Румынии,  возвращение домой, короткий отдых, мобилизация в Красную Армию, участие в гражданской войне, коллективизация, председательство в колхозе, переезд в Днепропетровск и – Великая Отечественная война. Многие из этих событий он описал подробно, живо, как будто они произошли только что.

Никита Егорович Старых (одна из последних фотографий)

Умер Никита Егорович  в декабре 1988 года, похоронили его на одном из кладбищ Днепропетровска.

(Фото Н.Е.Старых предоставлены Вадимом Ткаченко, Киев)

Александр Полынкин